|
>>
|
No. 8017
Файл
139254754429.jpg
- (27.30KB
, 300x299
)
Так вот, про Кафку.
Кафка - поехавший. Но это-то еще ладно, иначе каким он бы Кафкой
был, если б не был таким, интересно то, каким образом он поехавший.
Особенно тем, что я на АИБах таких людей часто встречал.
Наше западное сознание уверило себя в том, что осуществление
познания возможно только в том случае, когда субъект и объект
дистанцируются друг от друга - Бердяев называл это "болезненным разводом
познающей пары". Соответственно, отсюда исходят два варианта
соотношения познающего Я и познаваемого Мира: это солипсизм, про который
все давно хорошо известно, и - обратная схема.
Солипсизм психологических проблем для познающего субъекта не
представляет, это скорее просто модный ара-тюнинг поверх основного
мировосприятия, особенно годный своей неопровержимостью. Солипсист - это
просто эгоист, а эгоист страдает разве что только от недостатка
личностного признания.
А вот вторая схема - представляет, и даже очень.
Первый раз я столкнулся с этим в рассказе Эдгара По в рассказе "Береника":
А тем временем собственная моя болезнь - ибо
мне велели иначе ее и не именовать - так вот, собственная моя болезнь тем
временем стремительно одолевала меня и вылилась, наконец, в какую-то еще
невиданную и необычайную форму мономании, становившейся час от часу и что ни
миг, то сильнее, и взявшей надо мной в конце концов непостижимую власть. Эта
мономания, если можно так назвать ее, состояла в болезненной
раздражительности тех свойств духа, которые в метафизике называют вниманием.
По-видимому, я выражаюсь не особенно вразумительно, но, боюсь, что это и
вообще задача невозможная - дать заурядному читателю более или менее точное
представление о той нервной напряженности интереса к чему-нибудь, благодаря
которой вся энергия и вся воля духа к самососредоточенности поглощается, как
было со мной, созерцанием какого-нибудь сущего пустяка.
Забыться на много часов подряд, задумавшись над какой-нибудь
своеобразной особенностью полей страницы или набора книги; проглядеть, не
отрываясь, чуть ли не весь летний день на причудливую тень, пересекшую
гобелен или легшую вкось на полу; провести целую ночь в созерцании
неподвижного язычка пламени в лампе или угольков в очаге; грезить целыми
днями, вдыхая аромат цветка; монотонно повторять какое-нибудь самое
привычное словцо, пока оно из-за бесконечных повторений не утратит значения;
подолгу замирать, окаменев, боясь шелохнуться, пока таким образом не
забудешь и о движении, и о собственном физическом существовании, - такова
лишь малая часть, да и то еще самых невинных и наименее пагубных,
сумасбродств, вызванных состоянием духа, которое, может быть, и не столь уже
необычайно, но анализу оно мало доступно и объяснить его нелегко.
Да не поймут меня, однако, превратно. Это несоразмерное поводу, слишком
серьезное и напряженное внимание к предметам и явлениям, которые сами по
себе того совершенно не стоят, не следует смешивать с обычной склонностью
заноситься в мыслях, которая присуща всем без исключения, а особенно натурам
с пылким воображением. Оно не является даже, как может поначалу показаться,
ни крайней степенью этого пристрастия, ни увлечением им до полной потери
всякой меры; это - нечто по самой сути своей совершенно иное и непохожее.
Бывает, например, что мечтатель или человек увлекающийся, заинтересовавшись
каким-то явлением, - но, как правило, отнюдь не ничтожным, - сам того не
замечая, упускает его из виду, углубляясь в дебри умозаключений и догадок,
на которые навело его это явление, пока, наконец, уже на излете подобного
парения мысли, - чаще всего весьма возвышенного, - не оказывается, что в
итоге incitamentum, или побудительная причина его размышлений, уже давно
отставлена и забыта. У меня же исходное явление всегда было самым
незначительным, хотя и приобретало, из-за моего болезненного визионерства,
некое новое преломление и
значительность, которой в действительности не имело. Мыслей при этом
возникало немного, но и эти умозаключения неуклонно возвращали меня все к
тому же явлению как к некоему центру. Сами же эти размышления никогда не
доставляли радости. Когда же мечтательное забытье подходило к концу, интерес
к его побудительной причине, ни на минуту не упускавшейся из виду, возрастал
уже до совершенно сверхъестественных и невероятных размеров, что и являлось
главкой отличительной чертой моей болезни. Одним словом, у меня, как я уже
говорил, вся энергия мышления тратилась на сосредоточенность, в то время как
у обычного мечтателя она идет на полет мысли.
Вот это и есть примерное описание того, чем страдает и Кафка. В то
время, как солпсизм увязывает все происходящее с Эго, этот тип - не
знаю, может, он и имеет имя собственное, но оно мне неведомо - низводит
Эго до продукта случайных поождений при взаимодействии тьмы объектов
микрокосмоса вокруг.
Можно сказать, что для солпсиста есть только сила притяжения
планеты, на которой он стоит твердо двумя ногами, а для второго - только
силы гравитации между всеми предметами на поверхности этой самой
планеты.
Это проявляется у Кафки в том, как внимательно и тщательно он в
своих рассказах - в "Замке" это проявляется куда меньше - описывает всех
людей вокруг, все интерьеры, все происходящее и все то, что может
произойти, и более того - стоит герою Кафки как-то отвлечься от вещей
мира вокруг,его Я тут же расстается с материальным миром и безо всякого
перехода отправляется в мир грез.
Здесь имеется связь о двух концах. С одной стороны, такое лицо,
понимая крайнюю уязвимость и ничтожность своего Я, старается уединиться и
избежать контактов с материей во всех ее проявлениях, с другой - оно
исключительно зависимо от нее и должно максимально обращать внимание на
любую мелочь вокруг себя.
Особую боль причиняет таким людям то, что мы называем "повседневной
жизнью": ибо для тех, кому единственный путь не заснуть - колоть себя
кинжалом, втыкать острие в одну и ту же рану куда болезненней.
|